Возвращение в Москву - Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)»
.RU

Возвращение в Москву - Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)»


Возвращение в Москву

Накануне отъезда в клубе шел мой последний спектакль «Без вины виноватые». Мы поздно пришли домой, я плохо спал ночь, а на другой день к вечеру поехал в Москву. На поезд меня провожал дядя Миша
(М.М. Орехов).

В Москву поезд пришел рано утром, было еще темно, но улицы довольно хорошо освещались; уже работали дворники — расчищали выпавший ночью снег. Стоял январь 1923 года. Городской транспорт еще не начал работу, и я отправился пешком по Мясницкой улице, следуя указанному адресу, к Историческому музею. Квартиры сотрудников находились в доме напротив музея в проезде Иверских ворот (Красная площадь, д.1). В то время часовня и ворота не были еще снесены. Квартира Михаила Васильевича находилась во дворе дома в правом корпусе. Обитатели ее еще спали, я разбудил их звонком.

Отдохнув с дороги, на другой день я отправился в музыкальный техникум, из которого выбыл год назад. Валентина Юрьевна Зограф-Плаксина встретила меня довольно благосклонно. Я сообщил ей о причинах, побудивших меня прервать занятия. Она поинтересовалась, занимался ли я в течение пропущенного года. Узнав, что я не прерывал занятий музыкой, она выразила желание послушать мою игру в присутствии заведующего учебной частью пианиста Дмитрия Николаевича Вейса.

В последнее время я проходил с Анной Васильевной фантазию Пахульского для фортепиано с оркестром. Оркестровую партию Анна Васильевна играла сама. Эта пьеса мне нравилась, и я, в общем, неплохо ее играл. Нот у меня с собой не было, поэтому по предложению экзаменаторов я сыграл несколько сольных эпизодов из этой пьесы.

Дмитрий Николаевич признался, что не слышал ранее этой пьесы, а Валентина Юрьевна сказала, что знает эту пьесу, но с учениками ее не проходила. В целом моя игра их удовлетворила, и они согласились восстановить меня в числе учащихся.

Александр Фёдорович Гедике в то время в техникуме не преподавал: он был серьезно болен. Поэтому Валентина Юрьевна согласилась взять меня в свой класс. Так начался мой второй период учебы в 4-м Музыкальном техникуме, которой с осени 1923 года стал именоваться Музыкальным техникумом имени братьев Антона и Николая Рубинштейнов.

У Валентины Юрьевны был очень большой по количеству учащихся класс, однако она со всеми занималась увлеченно, не жалея своих сил и времени. От занятий с ней я получил большую пользу, главным образом в отношении пианистического туше, которое у нее самой было поразительно певучим. Шло это от Василия Ильича Сафонова, ученицей которого она была и по классу которого окончила Московскую консерваторию.

В классе Валентины Юрьевны я пробыл два с половиной года. С   1925/26 учебного года меня перевели в класс Рудольфа Францевича Валашека вследствие разгрузки класса Валентины Юрьевны по настоянию руководящих организаций. И действительно, Зограф-Плаксина, являясь директором техникума, буквально минуты не имела свободного времени, чтобы заниматься административными делами.

Уроки у Рудольфа Францевича носили непринужденный, я бы сказал даже, доверительный характер. Занимался он со мной в большинстве случаев у себя дома, в Достоевском переулке около бывшей Екатеринин­ской площади, где теперь находится театр Советской Армии. Рояль стоял у него в кабинете, все стены которого были увешаны многочисленными портретами Франца Листа разной поры: он был его кумиром.

Иногда после урока мы беседовали. Позднее, когда на почве творческих интересов мы ближе узнали друг друга, Рудольф Францевич играл мне отрывки своих сочинений, а я делился с ним своими скромными опытами. Помню, как однажды он даже вызвался переписать одну из моих пьес.

Рудольф Францевич старался разнообразить мой учебный материал, давая больше свободы в проявлении исполнительской интерпретации. На одном из зачетных вечеров я удачно сыграл две пьесы Н. Метнера — Сказку фа-минор и бравурную пьесу «Cоn irа» (гневно). С этим репертуаром меня выпустили на открытый вечер.

Вообще же на открытых вечерах я играл редко, так как это требовало более систематических домашних занятий, а при наличии второй специальности и сопутствующих ей многих предметов времени оставалось мало. Здесь еще надо учесть, что мне приходилось зарабатывать на хлеб насущный частными уроками...

Я забежал здесь несколько вперед, поэтому вернусь обратно.

В первые годы второго периода моего пребывания в училище ведущим преподавателем теоретических предметов у нас был Иосиф Игнатьевич (Исаакович) Дубовский, ученик Р.М. Глиэра, довольно широко эрудированный специалист. До Московской консерватории он учился одно время в Германии, где освоил систему линеарного контрапункта Э. Курта и применял ее в своей педагогической практике, дополняя ею общепринятую теорию полифонического письма.

Восстановившись в числе учащихся техникума, я попал к нему в класс первой гармонии со второго полугодия; некоторое время мне было трудно разобраться в ходе занятий, так как в этой области я тогда был совершенный профан. К тому же Иосиф Игнатьевич говорил не очень внятно, скороговоркой. По национальности он был польским евреем.

Однако в моей зачетной книжке сохранилась запись, что 13 мая 1923 го­да я сдал зачет по общему курсу «первой гармонии» (что означало — первый год обучения этому предмету). А в апреле 1924 года я сдал зачет и за второй год общего курса гармонии. Параллельно этому я проходил сольфеджио у А.Ф. Морозова (первый год) и у Андрея Фёдоровича Мутли (второй год). Кроме того, историю музыки у Ивана Васильевича Липаева, теорию игры на фортепиано у Григория Петровича Прокофьева и методику музыкальной грамоты у Иосифа Павловича Мусина.

Посещая групповые занятия, я вновь встретился на уроках с Иосифом Яковлевичем Рыжкиным. В то время он принимал участие в работе студенческой общественной организации — профкома — и продвигал там вопрос об открытии в нашем училище специального теоретико-композиторского отделения. В этом вопросе, по всей вероятности, ему содействовал Дубовский.

С 1925/26 учебного года в техникуме было открыто специальное теоретико-композиторское отделение. Я изъявил желание заниматься в нем. Вначале специальный теоретический класс вели И.И. Дубовский и
А.Ф. Мутли. Я поступил в класс Дубовского. После слияния Рубинштейновского и Скрябинского техникумов в 1929 году в одно учебное заведение, количество предметов и преподавателей в нем увеличилось. Учебный план теоретико-композиторского отделения был составлен с высокопрофессиональным уклоном и, при наличии крупных специалистов в качестве руководителей, давал учащимся возможность приобрести широкий круг знаний и навыков. В тот период у нас работали: Игорь Владимирович Способин (специальная теория и гармония), Александр Васильевич Александров, Сергей Никифорович Василенко, Павел Дмитриевич Крылов (композиторский класс, сочинение), Андрей Фёдорович Мутли (специальная инструментовка), Дмитрий Борисович Кабалевский (музыкальная форма), Константин Щедрин, отец композитора Р.К. Щедрина (история музыки), Василий Васильевич Небольсин (техника дирижирования), Вадим Васильевич Борисовский (камерный класс).

В те годы в программы открытых вечеров и концертов включались лучшие сочинения учащихся отделения. Устраивались вечера, целиком посвященные творчеству учащихся теоретико-композиторского отделения. В них принимали участие иногда и наши преподаватели, сочинявшие музыку. Запомнился мне один вечер, когда мы с И.Я. Рыжкиным играли вальс В.А. Зиринга для двух фортепиано.

Рассказав о моем возвращении в Москву и возобновлении занятий в музыкальном техникуме, хочу теперь коснуться моего быта тех лет.
У Бабенчикова я прожил немногим более года: с января 1923 по февраль 1924-го. Первое время он и его тетка (сестра его покойной матери) Вера Александровна были ко мне внимательны, даже заботливы. Михаил Васильевич устроил мне возможность заниматься на фортепиано в квартире их хозяйственника, жившего в том же доме. Спустя некоторое время Бабенчиков решил взять напрокат рояль, заплатил за его доставку и за определенный срок проката вперед. Инструмент был оформлен на мое имя согласно справке музыкального техникума. Таким образом, условия для моих домашних занятий были обеспечены.

Вера Владимировна Вахрамеева, узнав, что я вновь уехал в Москву, начала и здесь мне покровительствовать! С некоторых пор она поселилась в Москве в квартире своего сына Александра Ивановича. Жили они тогда в Средне-Овчинниковском переулке в Замоскворечье. У Александра Ивановича и его супруги Елизаветы Николаевны, урожденной Гельтищевой, была дочь Вера. К этому времени лет ей было примерно девять-десять. Александр Иванович слыл большим любителем музыки и сам немного играл, поэтому Вера Владимировна, не долго думая, рекомендовала меня им в качестве преподавателя по фортепиано для своей внучки.

Не помню сейчас, каким путем она связалась со мной, но помню, что меня просили к ним прийти по указанному адресу. Встретили меня там радушно, по-родственному и просили заниматься с Верочкой. Так началась моя преподавательская деятельность в Москве.

Елизавета Николаевна была одной из многочисленных сестер большой осиротевшей семьи, которую воспитывала их тетка Лидия Яковлевна Гельтищева, в чьем бывшем доме они и жили. За одним уроком потянулись и другие предложения. Вскоре я уже имел довольно много учеников, в основном у родственников и знакомых Вахрамеевых — Гельтищевых. Например, сразу три урока в семьях сестер Елизаветы Николаевны — Екатерины Николаевны, Анны Николаевны и Ольги Николаевны, которые все жили тогда в районе Таганской площади.

Лето 1923 года я провел в Москве. С осени количество уроков у меня прибавилось. Я получил приглашение заниматься музыкой и с детьми родственников Гельтищевых по линии их брата Анатолия Николаевича. Это были семьи сестер его жены Анны Фёдоровны, урожденной Смирновой. У   старшей из них, Веры Фёдоровны Мошковой, был сын Юра лет десяти,
а у другой — Елизаветы Фёдоровны Евстифеевой — дочь Валентина (Ляля) —
лет восьми. Эти дети были довольно музыкальны и неплохо успевали в игре на фортепиано. Их семьи жили близко друг от друга, тоже в Замоскворечье на Большой Ордынке: Мошковы в Погорельском переулке, а Евстифеевы в Щетининском переулке в доме их матери Анны Павловны Смирновой.

Бывая на уроках в доме Смирновых, я познакомился со всей их семьей и, в частности, с младшей сестрой Александрой Фёдоровной, которая тоже изъявила желание брать уроки музыки (ранее, в детском возрасте, она некоторое время училась играть на фортепиано). С этим предложением ко мне обратилась ее мать Анна Павловна. В то время я старался избегать занятий со взрослыми, зная, что это в большинстве случаев бесперспективно. Но, не желая обидеть людей, которые оказали мне внимание и доброе расположение, я согласился...

Во время зимних каникул 1923/24 учебного года я съездил в Ярославль повидать родных. Мама по-прежнему была занята домашними заботами, находясь постоянно в затруднительном материальном положении. Муся вышла замуж за Николая Ивановича Афанасьева. Он получил по службе перевод в Ростов-Ярославский, где я и навестил их в этот приезд.

Вернувшись в Москву, я приступил к своим занятиям в техникуме и возобновил беготню по урокам.

В этот период у меня возникли трения в отношениях с Бабенчиковым и его теткой. Несмотря на то, что Михаил Васильевич знал всю ситуацию нашей ярославской трагедии, тетушка его нет-нет да и сводила разговор к тому, что не может себе представить, как это могло случиться, что мы оказались в таком безвыходном материальном положении и т.п. Суждения ее меня крайне обижали, особенно когда она намекала на то, что моя мама, видимо, скрывает от нас, детей, свои возможности и на этом основании (делает вывод Вера Александровна) не помогает мне в материальном отношении. Иногда я не выдерживал такого «натиска» и довольно резко ей возражал. Но главное заключалось в том, что и Михаил Васильевич в эти моменты не становился на мою сторону, но склонен был молчать или даже косвенно присоединяться к тому, что выражала Вера Александровна, хотя ничего конкретного в подтверждение своего взгляда ни он, ни она привести не могли.

Дело кончилось тем, что между нами произошел полный разрыв во взаимоотношениях. Но поскольку я еще оставался в их квартире, потому что был прописан у них, мне надо было внешне не подавать вида о случившемся: к Михаилу Васильевичу приходили по делам посторонние лица и некоторые из знакомых...

Зима стояла холодная, особенно в конце января. В этот период я выходил на улицу в валенках и сильно натер себе ногу.

21 января умер Ленин, и Михаил Васильевич предложил мне в один из траурных дней пойти с ним в Колонный зал Дома Союзов, где был установлен гроб. Но я отказался, сославшись на больную ногу. Ему сопутствовал гостивший тогда у него скульптор Гаврилов (ученик С.Я. Конёнкова).

Мое пребывание у Бабенчикова становилось для меня невыносимым, а для него неудобным, так как бывавшие здесь лица замечали натянутость наших отношений. Михаил Васильевич пытался даже прибегнуть к посредничеству упомянутого скульптора, но все попытки последнего установить между нами прежние отношения были тщетны, так как он не знал причины нашего разлада, а я сообщать ее постороннему человеку не собирался. Поэтому временное умиротворение было бы неискренним и в любой момент могло быть вновь нарушено. Михаил Васильевич не хотел признать своей неправоты во взгляде на действительное положение вещей в связи с пережитой нами катастрофой. Пришлось срочно искать выход из создавшегося положения.

И тут мне повезло. У Смирновых во дворе был флигель — бывшая дворницкая, в которой жил одинокий студент, собиравшийся переехать на другую квартиру. До революции в этом помещении у них жил дворник. Я узнал об этом случайно из разговора и поспешил выразить пожелание, если это возможно, поселиться у них во флигеле.

В те годы НЭПа небольшие национализированные дома были возвращены бывшим домовладельцам, которые могли самостоятельно распоряжаться освободившейся жилой площадью. Этими вопросами у Смирновых ведала в тот период Анастасия Фёдоровна. С согласия домовладелицы Анны Павловны она быстро оформила мою прописку, и я в феврале перебрался со своим скромным скарбом к ним в сторожку. Числившийся за мной рояль необходимо было при переезде сдать в бюро проката, о чем я сделал соответствующее заявление.

Первое время, живя у Смирновых в Щетининском переулке, я ходил играть к их соседям Бирюковым. Но это продолжалось не долго, так как я через некоторое время вновь обратился в бюро проката с просьбой дать мне напрокат инструмент. Пианино там не оказалось, и мне пришлось выбирать рояль минимальных размеров, чтобы он мог уместиться в моей «келье». Поручительство за сохранность инструмента дал мне заведующий хозяйственной частью нашего техникума Иван Митрофанович Харитонов, который весьма сочувственно отнесся ко мне в этом вопросе.

Здесь уместно заметить, что в те годы и в последующее время в техникуме работали исключительно преданные своему делу люди. Это секретарь Зоя Александровна Кушнерёва, упомянутый бухгалтер и завхоз И.М.   Харитонов, на которых В.Ю. Зограф-Плаксина, а за нею и другие руководители могли вполне положиться...

Может быть, мне не следовало так подробно описывать все эти перипетии, но, с другой стороны, я думаю: пусть молодежь полистает эти страницы моих воспоминаний и увидит, как трудно было в те годы пробиваться в люди, сколько нужно было иметь терпения и воли, чтобы достигнуть желаемой цели!

Время шло, приближалась весна. Мои отношения с Александрой Фёдоровной перешли в дружбу, наши занятия музыкой продолжались.

Летом у Александры Фёдоровны был трехнедельный отпуск; Мария Фёдоровна (ее старшая сестра, девица) решила поехать с ней в деревню Мумырёво в Костромской области и пригласила меня сопутствовать им в этой поездке. Я согласился.

Мумырёво — это родина их отца, Фёдора Ефимовича Смирнова. Из тех же мест и их мать, Анна Павловна. В то время это была небольшая деревня вдали от железной дороги, расположенная в глуши Чухломского района. От станции Галич надо было ехать сорок километров на лошадях.

Добрались мы туда благополучно и хорошо отдохнули, живя в принадлежащем им благоустроенном доме. На обратном пути я предложил Александре Фёдоровне заехать в Ярославль повидаться с моими родными, что мы и осуществили, пробыв там не более двух дней, потому что у Александры Фёдоровны кончался отпуск. Мария Фёдоровна осталась на некоторое время в деревне.

Возвратившись в Москву, Александра Фёдоровна и я решили просить Анну Павловну дать согласие на наше вступление в брак. Она, видимо, ожидала этого и, не колеблясь, согласилась, сказав лишь: «Бог благословит». После этого было уже открыто объявлено о нашей помолвке.

Как и водится, дело не обошлось без пересудов, касавшихся преимущественно нашей неустроенности, но мы не обращали на это внимания и не принимали их близко к сердцу, зная, что в таком вопросе не может быть советчиков. Моя неустроенность в жизни нас не смущала. Время было, разумеется, трудное, и радужных перспектив на быстрое возрождение ждать не приходилось. Шура решила продолжать работать, а я — учиться и зарабатывать на нашу совместную жизнь уроками, которых к тому времени у меня было достаточно, и в будущем в этом отношении намечалась определенная стабильность. А все остальное предрешала сама жизнь, и планы тут были бы бесполезны.

Наша свадьба состоялась 28 сентября 1924 года. С моей стороны на свадьбе были мама, дядя Серёжа, Сергей Фёдорович Добрянский (Катин муж) и мой товарищ Юра Кириллов. Со стороны Шуры — все ее родные, проживавшие к тому времени в доме, и Мошковы. На венчании присутствовала Елизавета Николаевна Вахрамеева.

Поселились мы с Шурой в их доме в квартире Анны Павловны. Нам предоставили небольшую комнату в 14 квадратных метров, а в распоряжении Анны Павловны и Марии Фёдоровны была столовая и небольшая проходная комната — спальня.

За учебой и работой время шло незаметно. Лето 1925 года мы провели в Москве. 4 июля у нас родилась Оля. Появились новые заботы, но, благодаря вниманию родных, мы выходили из временных затруднений и не предавались унынию. Занятиями своими я был удовлетворен. Успевал даже принимать участие в общественной жизни техникума, состоя в активе профкома.

Когда было открыто теоретико-композиторское отделение, о котором я упоминал, я с увлечением начал в нем заниматься и жил интересами этого нового для тех лет начинания. Об этом периоде можно было бы написать много, но я коснусь только некоторых моментов учебы на отделении, а также на фактах, непосредственно касающихся моих занятий.

Как было замечено выше, специальные предметы — гармонию, полифонию, фугу и параллельные им курсы сольфеджио — я проходил в классе И.И. Дубовского. Индивидуальные занятия по первым трем дисциплинам он проводил у себя дома во 2-м Колобовском переулке на Петровке19. В тот период в классе И.И. Дубовского занимались Владимир Васильевич Протопопов, Иосиф Яковлевич Рыжкин, Михаил Евдокимович Соловьёв, Нина Рудольфовна Котлер, Борис Абрамович Халип и Ростислав Таубе.

Спокойная домашняя обстановка располагала к работе, и я очень любил эти уроки. Особенно запомнились мне занятия полифонией. Метод «линеарного контрапункта» мне импонировал и, несомненно, содействовал развитию техники полифонического письма в многоголосии. Это особенно сказалось в период изучения фуги.

Помню, когда мы на экзамене по полифонии писали в классе работу на заданную тему, Иосиф Игнатьевич сказал А.Ф. Мутли, указывая на меня: «Обратите внимание, у него обнаруживается хорошая контрапунктическая техника». Хотя к концу курса я действительно ощущал, что мне легко дается полифонический стиль, но не думал, что мои работы чем-то выделяются на общем фоне. Перейдя в класс фуги, я дал волю своей фантазии и за год написал около тридцати фуг.

В классе сочинения у Павла Дмитриевича Крылова занятия происходили менее систематично: он не давал заданной темы или определенной формы. Мы писали то, что в данный момент каждого из нас интересовало, и приходили к нему на урок с набросками или законченными сочинениями. Павел Дмитриевич просматривал наши работы, указывал на слабые стороны, рекомендовал, как лучше их изложить или исправить. При этом он не навязывал своих пожеланий. В заключение он высказывал общее впечатление от прослушанного. Насколько я помню, под его руководством я написал три пьесы для скрипки и фортепиано, несколько романсов и первую часть трио (для скрипки, виолончели и фортепиано).

Все эти пьесы носили исключительно учебный характер и не представляли какой-либо художественной ценности, хотя две скрипичные пьесы были поставлены в программу отчетных концертов. Их исполнял мой товарищ по композиторскому классу Борис Халип, а партию фортепиано я играл сам. Трио было исполнено на выпускном экзамене. Его играли О.Ф. Бер (фортепиано), М.Е. Соловьёв (скрипка), а кто играл партию виолончели, я не могу припомнить.

О моих занятиях я уже упоминал выше; скажу лишь, что по классу специального фортепиано я окончил техникум в 1929 году зимой, в конце первого полугодия, когда уже произошло объединение Рубинштейновского и Скрябинского техникумов под наименованием Областного музыкального техникума.

Теоретико-композиторское отделение я окончил весной 1930 года. В   последний год моего обучения я вел в музыкальной школе при техникуме группу сольфеджио в одном из младших классов по линии педагогической практики. С начала следующего, 1930/31 учебного года я был оставлен на работе при училище в качестве преподавателя-выдвиженца (была тогда такая форма), получив нагрузку педагогических часов в музыкальной школе по классу сольфеджио.

Из этого следует заключить, что я, видимо, в общем учился неплохо. Тут сыграла роль еще и моя общественная работа, а кроме того, в этом вопросе я многим обязан И.И. Дубовскому, который содействовал моему оставлению на работе в техникуме. Итак, я стал преподавателем!

^ Педагогическая работа

С преподаванием сольфеджио в детской музыкальной школе я быстро освоился. Эта работа меня удовлетворяла, так как я чувствовал, что учащиеся довольно успешно осваивали необходимые навыки. Методику этого предмета, на первых порах, я воспринял от И.И. Дубовского, посещая с этой целью его классы сольфеджио, которые он вел в музыкальной школе. Иногда я даже заменял его, если он по каким-либо причинам не мог прийти на урок. Со следующего учебного года Иосиф Игнатьевич передал мне большую часть своей нагрузки по школе, целиком сосредоточив свою педагогическую работу в консерватории и по совместительству — в техникуме.

Таким образом, я уже в полной мере закрепился на работе в музыкальной школе при Областном музыкальном техникуме.

С января 1932 года, параллельно с работой в техникуме, я начал вести сольфеджио и хор в детском отделении консерватории, куда меня пригласила директор этого отделения Ираида Васильевна Васильева по рекомендации Иосифа Игнатьевича Дубовского.

Период работы в детском отделении консерватории во многом способствовал выработке у меня более рационального метода преподавания сольфеджио, дополняя и шлифуя ранее применявшиеся мной приемы. Этому в значительной степени содействовало общение с преподавателями, которые вели там занятия по разделу музыкального воспитания. Мы регулярно проводили методические совещания, обсуждая текущую работу и успеваемость учащихся и принимая во внимание, что контингент их был неоднороден как по природным данным, так и по степени их подготовки.

Кроме того, некоторое время я занимался там с так называемой «особой группой» учащихся отделения. В нее входили ярко одаренные, но разновозрастные дети. Работа с ними была чрезвычайно трудна, каждый из них был индивидуум; они отличались друг от друга степенью одаренности, уровнем подготовки по специальности, слуховыми данными, объемом теоретических знаний и общим развитием. Среди них, к примеру, были: Марина Козалупова (скрипка), Роза Темаркина (фортепиано), Борис (Буся) Гольдштейн (скрипка), Игорь Солодуев (скрипка), Жанна Дубовская (виолончель) и другие.

Первое время с ними занимался профессор Владимир Васильевич Соколов (тот самый, с которым я встретился когда-то в Ярославле), но потом он взмолился, чтобы его от этого избавили. Ираида Васильевна предложила эту группу мне; я сказал ей, что попробую.

К концу учебного года я написал докладную записку, в которой обосновал необходимость для пользы дела рассредоточить учащихся группы по степени их подготовки или по старшим классам детского отделения, или по группам училища (такое было тогда при консерватории, помимо нашего техникума). Мой демарш возымел успех: «особую группу» рассредоточили.

Помимо музыкальных школ техникума и консерватории, у меня были в эти годы уроки в двух районных музыкальных школах (в разное время). В Куйбышевском районе, где директором был Анатолий Романович Мальберг, — она помещалась на бывшей Покровке (ул. Чернышевского, здание школы не сохранилось) и в Глазуновской школе в Еропкинском переулке, где директором была Любовь Владимировна Рубинштейн.

Настало время сделать перерыв в описании моей работы и рассказать о семейной жизни за прошедший период времени.

Осенью 1930 года у нас родился сын Александр. Я только что начал свой первый учебный сезон в училище в качестве преподавателя и вскоре заболел острой формой желтухи. Мне пришлось довольно долго лежать. Шура нянчила сына и ухаживала за мной. А за Олей, которой летом исполнилось пять лет, присматривали родные, с которыми мы жили.

В этот период к нам приезжала с мамой Мария Ивановна Курлова — моя родная тетя и крестная. Она была в Москве проездом из Курска, направляясь в Ярославль к моей сестре на постоянное местожительство.

Муся к тому времени овдовела, ей очень нужен был кто-либо из родных, чтобы присмотреть за двумя мальчиками, когда она уходила на работу. Мария Ивановна была в таком возрасте, что одной ей тоже было трудно жить, и поэтому она согласилась принять предложение сестры. Я был очень рад увидеть тетю Машу: ведь прошло очень много лет с тех пор, как мы виделись с ней в последний раз, а было это еще до революции.

Здесь надо также сказать о том, как сложилась жизнь у моих родных, оставшихся в Ярославле. После нашего с Шурой краткого посещения их в 1924 году летом, мама вскоре же переехала под Москву в Салтыковку по Горьковской железной дороге. Там Александр Иванович Вахрамеев («Чёрненький») арендовал пустовавшую дачу некоего Демурова и предложил маме и Сергею Ивановичу с Ксенией Геннадиевной поселиться в ней, что они и осуществили. Братья тоже со временем переехали в Москву. В дальнейшем по разным причинам им приходилось менять свои квартиры, но все они первое время продолжали жить в пригороде, за исключением брата Володи, который, женившись, поселился в городе.

Весной 1931 года, когда подходил к концу учебный год, мы переехали на дачу в Удельное. Это было 11 мая, погода установилась, и мы решили поскорее использовать благоприятные условия, которые нам предложили наши знакомые, имевшие там свою дачу. Это была семья Толкачёвых. Мы поселились у них в небольшом флигеле, который сняли совместно с семьей Анастасии Фёдоровны.

В Удельном нам очень нравилось, потому и в последующие годы с 1932 по 1934 мы продолжали выезжать туда на дачу.

Родители некоторых моих частных учеников по фортепиано тоже старались снимать дачи в Удельном или граничащим с ним Быковом, чтобы их детям не пришлось прерывать на все лето занятий музыкой. Могу здесь упомянуть, например, Нору Левит и Юлю Рубину, с братом которой по имени Вова я тоже начал заниматься позднее, когда ему минуло пять лет. Он обнаружил исключительные способности. Года через два его родители, опередив меня, показали Вову А.Б. Гольденвейзеру, который с похвалой отозвался о его природных данных, постановке и навыках. Таким путем Вова оказался в Центральной музыкальной школе. К этому и я направлял свои усилия, рассчитывая представить его в наи­лучшей форме. Говорю об этом здесь, чтобы не забыть в дальнейшем упомянуть о таком факте, который не часто можно встретить в педагогической практике.

Сразу по возвращении в 1931 году с дачи меня постигло несчастье: скоропостижно скончалась моя мама, Екатерина Алексеевна. Незадолго до этого она заболела брюшным тифом, потом стала поправляться и выходить, но осложнение на сердце привело к трагическому концу.

Похоронили мы ее в Никольском, что по Горьковской железной дороге. Большое участие в этом скорбном деле приняли дядя Серёжа и тетя Ксеня...

Оля подросла, и в 1932 году мы устроили ее в дошкольную группу детского отделения консерватории. Эту группу вела тогда М. Порывкина, а позднее Мария Павловна Андреева; она же аккомпанировала в те годы моему хору.

Спустя год Оля стала учиться игре на виолончели в классе профессора Марка Ильича Ямпольского; потом он передал ее своему ученику Роману Ефимовичу Сапожникову. Сложность этих занятий состояла в том, что Олю приходилось сопровождать в консерваторию три раза в неделю. Это целиком ложилось на Александру Фёдоровну.

Обстоятельства осложнились еще неожиданным острым заболеванием Шурика в ноябре 1930 года. Его пришлось срочно положить в больницу по поводу гнойного аппендицита. Операцию вполне удачно сделал профессор Рябинкин. Но в результате занесенной в хирургическое отделение Морозовской детской больницы, где лежал Шурик, инфекции скарлатины, 27 декабря Шурик скончался.

За десять дней до этого мы взяли его почти безнадежного домой. В   эти дни к нему ежедневно приходила хирург Евгения Николаевна Золотарёва и прилагала все усилия, чтобы его спасти... Шура и я очень тяжело пережили эту утрату...

Однажды летом в 1935 году к нам в Щетининский переулок пришел Яков Ефимович Гальперин; он вел у нас в техникуме класс фортепиано на теоретико-композиторском отделении.

Управление по делам искусств Мосгорисполкома поручило ему организовать в Советском районе Москвы детскую музыкальную школу. По рекомендации Иосифа Павловича Мусина, председателя месткома нашего техникума, он пришел предложить мне пост заведующего учебной частью организуемой школы. Иосиф Павлович Мусин знал меня не только по педагогической работе, но и по общественной линии: в то время я работал секретарем месткома. Это была моя первая общественная нагрузка, которую я старался добросовестно выполнять.

Предполагалось, что, приняв на себя обязанности заведующего учебной частью в новой школе, я останусь работать только в музыкальном техникуме, а все остальные уроки по совместительству с будущего года не возобновлю. Так оно и получилось.

Детское отделение при консерватории преобразовали в Центральную музыкальную школу. Совмещать там работу с техникумом я уже не мог; класс фортепиано, который у меня был в Глазуновской музыкальной школе, я, по предложению Гальперина, перенес в музыкальную школу Советского района, а от теоретических занятий, которые я там вел, отказался.

Таким образом, с 1935/36 учебного года у меня начался новый этап моей педагогической и методической работы.

С осени 1935 года я с головой ушел в эту работу. Кроме преподавания в двух учебных заведениях, я продолжал давать частные уроки игры на фортепиано. Свободного времени совершенно не было. Но, несмотря на это обстоятельство, я был удовлетворен своей работой.

В музыкальной школе техникума мне поручили вести хор, и я был очень этим доволен. Меня всегда к этому тянуло, памятуя мои детские годы, когда пение было моей страстью и приносило всегда какое-то внутреннее одухотворение.

Работая в детском отделении консерватории, я в этом отношении кое-что приобрел и поэтому с удовольствием взялся за предложенную мне работу. Владислав Геннадиевич Соколов, который ранее вел здесь хор, переключился на работу в Центральную музыкальную школу.

В музыкальной школе Советского района с осени было много хлопот по организационной линии. Помещение школы было небольшим, и надо было приложить максимум усилий и смекалки, чтобы уложить весь учебный процесс в двухсменное расписание занятий20.

Бывали дни, когда я там работал с утра до вечера, но все же успевал между сменами приезжать домой обедать.

Я.Е. Гальперин подобрал довольно сильный преподавательский коллектив. Я установил со всеми педагогами хорошие товарищеские отношения, но в то же время пользовался авторитетом, так как многим их них помогал составлять их личные расписания занятий, консультировал составление индивидуальных и групповых поурочных планов.

За шестилетний довоенный период (1935–1941) школа быстро «встала на ноги» и выдвинулась из общего числа районных школ в более крепкий по составу преподавателей и результатам работы коллектив. В годы моей работы в музыкальной школе Советского района у меня сформировался довольно устойчивый состав учащихся класса фортепиано.

Его костяк составляли Нонна Лебедева, Генриетта Бартошек, Марианна Арьеньева, Александр Фомин, Валерий Миронов, Глеб Савельев, Валерий Николаев, Лев Ливанов, Николай Комаров.

Когда я стал работать в этой школе, мы перевели туда Олю в класс фортепиано Лидии Михайловны Юрьевой, которая ведала у нас отделом фортепиано. Занятия Оли на виолончели к тому времени прекратились.

В то время у нас было принято проводить, кроме общих зачетных вечеров, открытые вечера учащихся по классам преподавателей (см., к примеру, сохранившуюся программку моего класса).

Говоря о школьных вечерах, я вспоминаю один из них, который несколько выходит за свои обычные рамки. Расскажу о нем подробнее.

В 1934/35 учебном году Николай Паппиевич Куделин, преподаватель фортепиано в музыкальной школе техникума консерватории, просил меня позаниматься с его частным учеником Кирой Молчановым21 теорией музыки, сказав, что мальчик склонен к импровизации и сочинению пьес для фортепиано. Я согласился. При первом знакомстве с Кирой, которому было тогда 12 лет, он произвел на меня впечатление несомненно одаренного и, я бы сказал, увлеченного музыкой мальчика. Теоретические знания его вращались тогда в пределах тех сведений, которые учащийся приобретает, обычно, при постепенном освоении игры на каком-либо музыкальном инструменте под руководством преподавателя. Но внутренний музыкальный заряд моего ученика с лихвой перекрывал его теоретические и практические возможности. Он показал мне свои наброски и законченные пьески, которые были записаны детским, еще не окрепшим почерком. Многое находилось только в импровизационном состоянии. Но в каждом отдельном наброске проявлялся определенный характер и смысл задуманного.

Заниматься с К. Молчановым было легко, так как он все быстро схватывал и усваивал, а с другой стороны — трудно, ибо надо было одновременно ознакомить его с начальными элементами музыкальной формы и в то же время с простейшими азами теории и гармонии, которые он ощущал чисто интуитивно.

Во второй половине 1935/36 учебного года я решил устроить в музыкальной школе Советского района концерт-встречу юного композитора с учащимися отдела фортепиано нашей школы, полагая, что это принесет пользу в воспитательных целях для наших учащихся. У Киры набралось к тому времени с десяток вполне законченных пьес, которые он сыграл на этом вечере.

Перед его выступлением я кратко рассказал о нем и его занятиях. Игра К. Молчанова и его репертуар произвели на слушателей большое впечатление своей необычностью и имели успех. Второй частью программы было выступление наших учащихся в плане обычного зачетного вечера. Перед этим я также сказал несколько слов о том, что учащиеся показывают свою классную работу в порядке очередного зачета.

На вечер были приглашены родители выступавших учащихся.

Проводили мы также и общешкольные ежегодные отчетные концерты. Как в музыкальной школе училища консерватории, так и в музыкальной школе Советского района в этих концертах принимали участие мои хоровые классы.

23 марта 1941 года был организован показ работы нашего общешкольного хора музыкальной школы Советского района в зале Дома ученых. В нем приняли также участие некоторые лучшие наши учащиеся —
солисты.

А перед самой войной 11 мая 1941 года наш хор участвовал под моим руководством в общегородском итоговом концерте в Колонном зале Дома Союзов.

21 марта 1935 года у нас с Шурой родился второй сын — Кирилл. Лето этого года мы провели в Москве, благодаря чему и могла тогда состояться упомянутая выше встреча с Я.Е. Гальпериным, определившая мою работу вплоть до начала войны.

В 1936 году мы жили на даче в Белых Столбах по Павелецкой железной дороге. А начиная с 1937 года, три лета подряд мы отдыхали в предместье Мещеры в деревне Коренёво Клепиковского района Рязанской области, около села Тумы.

Поездка туда была вызвана следующим обстоятельством.

Еще в начале тридцатых годов у меня развился хронический насморк (так называемый сенной насморк) в результате раздражения слизистой оболочки сенной пылью. Причиной этого было то, что в 1927 году я пользовался для отдыха сеновалом, когда мы жили летом в деревне Кощеево по Северной железной дороге, станция — бывшая Спасское (ныне Зеленоградская). Позднее это заболевание привело к поражению дыхательных путей и возникновению сильных приступов бронхиальной астмы. Кроме того, это нарушение функций носоглотки отразилось и на слуховом аппарате. Пришлось прибегнуть к уколам и другим средствам. Однако врачи в один голос рекомендовали направиться летом в какую-нибудь лесистую местность, чтобы дышать там сухим, насыщенным испарениями сосны, воздухом.

При содействии наших друзей Салтыковых мы обнаружили такое место, и за сравнительно короткий срок приступы астмы у меня постепенно прекратились. А вот глухота осталась и с годами прогрессировала и продолжает прогрессировать.

Первый год в Коренёве с нами жил Коля Салтыков, мой ученик (во время войны он погиб на фронте). В последующие годы жил Лева Ливанов, тоже мой ученик по фортепиано, а в гости к нам приезжала племянница, Тата Бекова. Эти годы летнего отдыха мы всегда с удовольствием вспоминали. Для Киры они тоже были раздольем.


vsem-poteryavshim-nadezhdu-i-opustivshim-ruki-stranica-4.html
vsem-rodnoj-i-blizkij-monstr-hojt-kniga-bila-najdena-v-arhivah-otkritogo-dostupa-seti-internet-ili-prislana-polzovatelyami-sajta.html
vsem-vam-znakomi-mezhdunarodnie-igri-konkursi-kenguru-irusskij-medvezhonok-oni-zavoevali-ogromnuyu-populyarnost-sredi-rossijskih-shkolnikov-prichini-prosti-i.html
vsem-zabludivshimsya-priunivshim-strannikam-posvyashaetsya-stranica-6.html
vsemi-pravami-na-izdanie-knigi-vladeet-lyucis-trast.html
vsemirnaya-istoriya-edinoe-nauchno-obrazovatelnoe-prostranstvo.html
  • lesson.bystrickaya.ru/upravlenie-morskim-transportom-chast-15.html
  • reading.bystrickaya.ru/kurs-2-semestr-temi-lekcij-kol-vo-auditornih-chasov-1.html
  • crib.bystrickaya.ru/itogi-ege-v-2010-godu-gosudarstvennaya-itogovaya-attestaciya-vipusknikov-9-11-klassov-stranica-2.html
  • uchit.bystrickaya.ru/test-bine-simona-s-yu-golovin-slovar-prakticheskogo-psihologa.html
  • essay.bystrickaya.ru/energiya-sotvoreniya-vremya-v-mentale-vashi-tochki-sborki-otveti-na-voprosi-17.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/uroki-matematiki.html
  • abstract.bystrickaya.ru/-3-politicheskie-i-pravovie-idei-patriarha-nikona-i-protopopa-avvakuma-politiko-pravovaya-ideologiya-cerkovnogo-raskola.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/ramki-dozvolennogo-vremya-novostej-gazeta-moskva-ekaterina-butorina13-12-2010-7-stranica-18.html
  • lecture.bystrickaya.ru/80-programmirovanie-klavish-elektronnaya-klavishno-gibridnaya-telefonnaya-sistema-skp-816h-release-2.html
  • thescience.bystrickaya.ru/informaciya-o-vipolnenii-programmi-zakonoproektnih-rabot-tulskoj-oblastnoj-dumi-na-2008-god-118-stranica-7.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/lechebnie-meropriyatiya-v-p-bisyarina-detskie-bolezni.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/vkonce-60-h-gg-izmeneniya-kosnulis-po-sushestvu-vseh-napravlenij-zhizni-strani-ekonomiki-nauki-kulturi-vneshnej-politiki-prazhskaya-vesna-zakonchilas-ideol.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/specialistov-po-ohrane-truda-i-lic-na-kotorih-vozlozheni-obyazannosti-specialista-po-ohrane-truda-predpriyatij-i-organizacij-morgaushskogo-rajona-na-1-yanvarya-2011-stranica-4.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/psihologiya-vnimaniyapod-redakciej-yu-b-gippenrejter-sh-v-ya-romanova-m-stranica-17.html
  • bukva.bystrickaya.ru/tematicheskij-plan-praktikum-specialnost-12-00-03-yurisprudenciya-omsk-2008.html
  • occupation.bystrickaya.ru/molodyozh-irkutskoj-oblasti-stranica-9.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zdravoohranenie-agropromishlennij-i-ribohozyajstvennij-kompleks-41-mashinostroitelnij-kompleks-53-metallurgicheskoe.html
  • lecture.bystrickaya.ru/8--rosstroj-gosstroj-rossii-kodeks-rossijskoj-federacii-ob-administrativnih-pravonarusheniyah.html
  • notebook.bystrickaya.ru/hh-asir-kshbasshisi.html
  • composition.bystrickaya.ru/ooo-uraltransekspediciya.html
  • write.bystrickaya.ru/glava-3-dogovori-arendi-a-a-batyaev-o-v-bobkova-n-v-vasilchikova.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-k-kursovoj-rabote-po-discipline-obektno-orientirovannoe-programmirovanie-po-napravleniyu-230200-informacionnie-sistemi.html
  • knigi.bystrickaya.ru/spisok-territorialnih-organov-rostehnadzora-sm-graficheskuyu-kopiyu-oficialnoj-publikacii.html
  • doklad.bystrickaya.ru/vitaminom-v-ajzek-azimov-putevoditel-po-nauke-ot-egipetskih-piramid-do-kosmicheskih-stancij.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/rentgenovskaya-i-magnitno-rezonansnaya-kompyuternaya-tomografiya-v-diagnostike-vrozhdennih-porokov-serdca-luchevaya-diagnostika-i-luchevaya-terapiya-14-00-19.html
  • znanie.bystrickaya.ru/6-sinip-a-b-saba-1-merzm-09-2011-zhil-tairibi.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/net-opravdaniya-vedomosti-gazeta-moskva-anastasiya-kornya07-02-2011-8-stranica-24.html
  • writing.bystrickaya.ru/klyuch-1-bn-boyazn-neudachi-p-predpriimchivost-imp-impulsivnost-teoriya-mezhlichnostnogo-obsheniya-kak-mezhdisciplinarnoe-znanie.html
  • control.bystrickaya.ru/dostuchatsya-do-predsedatelya-nezavisimaya-gazeta-gazeta-moskva-yan-gordeev-07-07-2011-9-stranica-3.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/visokie-uchebnie-rezultati-pri-ih-pozitivnoj-dinamike-za-poslednie-3-5-let-pozitivnaya-dinamika-urovnya-obuchennosti-obuchayushihsya-za-poslednie-3-5-let.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tema-1-uchebno-metodicheskij-kompleks-uchebnoj-disciplini-opd-f-8-pravovie-osnovi-prirodopolzovaniya-i-ohrani.html
  • crib.bystrickaya.ru/gribi-maslyata-siroezhki-lisichki-rizhiki-gruzdi-belie-gribi-shampinoni-i-dr.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-17-ogorodnie-alhimiki-net-nichego-prekrasnej-na-etoj-planete-chem-cvetok-za-isklyucheniem-pozhaluj-samoj.html
  • urok.bystrickaya.ru/programma-normativnaya-baza-osushestvleniya-stroitelnoj-deyatelnosti-gradostroitelnij-kodeks-s-izmeneniyami-i-dopolneniyami-ot-18-iyulya-2011-goda.html
  • nauka.bystrickaya.ru/v-to-utro-vijdya-iz-doma-v-obichnoe-vremya-chtobi-ne-opozdat-na-sluzhbu-vo-dvorec-pravosudiya-glavnij-inspektor-ganimar-obratil-vnimanie-na-strannoe-povedenie-nez.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.